Трехрублевый план. Почему Сергею Лукьяненко не везет с экранизациями его книг
Сергею Лукьяненко страшно не везет с кинематографом. «Дозоры» при всех своих достоинствах — это, мягко говоря, очень вольное переложение его книг, которые всегда были ближе к шпионским романам, чем к апокалиптическим видениям, а «Азирис Нуна», кажется, благополучно сгинул в какой-то временной петле, и о нем теперь вспоминают разве что как об иллюстрации именно к этому тезису — о том, как фантасту не везет с экранизациями. Лукьяненко давно уже всем рассказывает, что «Черновик» гораздо ближе к первоисточнику, чем фильмы Бекмамбетова, и это правда. Жаль только, что картину это нисколько не спасает.
Кадр из фильма «Черновик»
В идеале, конечно, на этом нужно было остановиться, чтобы остаток книги Кирилл просидел в своей башне, жмурясь на солнце, как Инек Уоллис из «Пересадочной станции» Саймака, и взимая пошлину с путешественников, но Заратустра такого не позволяет, так что вскоре начинается не всегда увлекательная беготня по мирам с покушениями, похищениями и теорией вселенского заговора. Фильм в этом отношении не слишком расходится с книгой: есть там и башня, и Кимгим, и даже собака Кешью. Правда, Кирилл из скромного сотрудника фирмы «Бит и Байт» превратился в гениального гейм-дизайнера, башня от «Алексеевской» переехала к Большому Каменному мосту, а недобрая женщина Наташа, оккупировавшая квартиру, стала строгой блондинкой Ренатой — из-за того, видимо, что играет ее Северия Янушаускайте, певица из сериала «Вавилон — Берлин». Несколько изменилась и любовная линия — Кирилл теперь пытается вернуть свою бывшую девушку, которая забыла его и подпала под мизантропическое обаяние персонажа Цыганова, — но «Черновику» это, пожалуй, даже на пользу.
[blockquote]Какой бы ты параллельный мир ни открыл, какой бы путь развития ни выбрал, в центре Москвы все равно будет выситься Кремль, а в нем гореть окошко, за которым день и ночь думает о народе мудрый усталый человек[/blockquote]
Губит фильм другая вольность создателей: если у Лукьяненко в параллельных мирах разной была даже география, то в экранизации рядом с башней всякий раз оказывается Кремль. Вокруг могут ездить коляски на паровой тяге, вкалывать одурманенные зеки или расти пальмы, но кирпичные стены на берегу Москвы-реки продолжают стоять. Идея, в общем, правильная, хотя и грустная — как в анекдоте про рабочего, который хотел сделать коляску, а собирал вместо этого автомат Калашникова. То есть, какой бы ты параллельный мир ни открыл, какой бы путь развития ни выбрал, как бы историю ни переписал, в центре Москвы все равно будет выситься Кремль, а в нем гореть окошко, за которым день и ночь думает о народе мудрый усталый человек. Однако то, как все это выглядит на большом экране, — полная катастрофа. Ничего, кроме стыда и неудобства, такое зрелище не вызывает. Кажется, будто ребенок взял открытки с изображением Кремля и начал разрисовывать их разноцветными фломастерами: тут пририсуем пальмы, здесь — паровые машины, там — китайские пагоды.
Кадр из фильма «Черновик»
Кадр из фильма «Черновик»
При этом в фильме есть отличная графика: смертоносная матрешка-трансформер, странная вода, в которой нужно омыть руки перед переходом, или адские муки функционала, слишком натянувшего поводок своей функции, — все сделано замечательно. Только непонятно зачем. Здорово, конечно, что мы так можем, но это спецэффекты ради самих спецэффектов. Бекмамбетова позвали в Голливуд не из-за того, что у него машины по фасаду гостиницы «Космос» ездили, а потому что он умеет придумывать собственные миры и показывать их зрителям. В общем, силы и средства, потраченные на все эти забавные штуки, которые не слишком важны для сюжета, стоило бы пустить на вдумчивое и кропотливое создание параллельных вселенных, а то получившийся продукт сильно напоминает джакузи в хрущевке.
Кадр из фильма «Черновик»
«Черновик» отчасти спасают актеры: Пересильд, Санько, Ткачук, Цыганов, Васильков, Мерзликин предсказуемо прекрасны, а Никита Волков, сыгравший главную роль, в ближайшие годы, кажется, будет у режиссеров нарасхват — не Данилой же Козловским единым, в самом деле. Многочисленные камео тоже, в общем, удались: в башню приходит с инспекцией Ирина Хакамада, а в ресторане поет Ян Гэ из шоу «Голос». Правда, остается загадкой, как можно не придумать смешную шутку про «Ночной дозор» для Сергея Лукьяненко, встречающего в метро человека, который похож на хлебнувшего святой воды вурдалака.
Несколько сбивает с толку драматургия — некоторых персонажей связывают не совсем понятные взаимоотношения, сюжетные линии внезапно обрываются, а финал вообще открыт нараспашку, — но тут, в общем, все тоже понятно. Во-первых, у книги Лукьяненко есть продолжение, а во-вторых, «Черновик» должен выйти еще как многосерийный телефильм, где многое встанет на свои места. Это, впрочем, не оправдание: монтировать все-таки стоило аккуратнее, а то кинофильм местами выглядит как тизер сериала. Или как черновик — может быть, в другой вселенной все-таки есть чистовик этого фильма — с внятным сценарием, смешными шутками и параллельными мирами, в которых хочется жить.
Трёхрублёвый план в параллельном Кремле
— Разве бывают письма с той стороны?
— А что такого? Говорят, и люди иногда приезжают.
Владислав Крапивин «Голубятня на жёлтой поляне»
Что сразу же резануло и не обрадовало? В книгах Лукьяненко всегда увлекательная «география» — достаточно вспомнить Ватутинки в первом «Дозоре»; однако же авторы сценария перенесли Башню к стенам Кремля.
На деле всё выглядело гораздо вкуснее: «За последние полтораста рублей я доехал до Алексеевской. Перешёл проспект Мира по переходу — даже в два часа ночи там было довольно многолюдно. Откуда взялась эта заводская окраина? В Замоскворечье таких много, где-нибудь в районе Измайловского — тоже хватает. Никогда не думал, что такие районы есть между Рижской и Алексеевской, стоит лишь чуть отойти от проспекта Мира».
Всё же сценаристов легко понять — им хотелось явить Москву-историческую, узнаваемую или, как говорит персонаж Котя, «трёхрублёвый план» — картинку с полузабытой советской трёшки. Миры, изобретённые писателем Лукьяненко, так же намного разнообразнее всего того, что явили нам в кинокартине. Сам автор отнёсся к изменениям благожелательно и, в частности, сказал: «Претензий нет, всё ровно по тому сценарию, который мне показывали, хотя уточню, что не для «согласования», а так — на уровне консультаций. Тем не менее отдельные правки в него я вносил. Но не особо существенные, всё понравилось гораздо больше, чем я ожидал. Сюжетные линии сохранены, фильм получается очень близким к книге» (см. интервью порталу «Культура»). Хозяин — барин.
Какие же параллельные «кремли» открываются нашему взору, и чем они отличаются от привычно-текстовой интерпретации? Мир под названием «Нирвана» в книге описан безо всякой идеологической привязки: «Не совсем тюрьма. Не совсем психушка. Яркий, уютный, безопасный мир, где по какому-то капризу природы человек пребывает в лёгкой эйфории». Причина — в психоделических веществах, распространяемых местной флорой. Благодушная тупизна, близкая к хиппизму, которая, с точки зрения главгероя, — «унылая серость, особенно поразительная на фоне яркой, цветущей природы», — не вызывает никаких ассоциаций. В сценарной версии Нирвана превращена в злобную пародию на Советский Союз, где люди-зэки живут в кошмарных условиях, но при этом испытывают беспрестанную радость — то самое «чувство глубокого удовлетворения», о коем столь часто говорилось в брежневские времена. Цивилизация киношной Нирваны лучше всего описывается фразой Михаила Булгакова насчёт разрухи в головах и клозетах. Замусоренный, полуразрушенный город, увешанный тем не менее большевистскими транспарантами. Но более всего «досталось» Василисе, она-то у Лукьяненко — сугубо положительная фемина. Тут она воплощена в этакую Софью Власьевну (так диссиденты иронически называли советскую власть) — крепкую, горластую и жестокую бабищу, которая с садистским удовольствием клеймит новоприбывших узников. В этих сценах — что-то от перестроечных фантасмагорий: «Бакенбарды» (1990), «Зеркало для героя» (1987) и «Город Зеро» (1988) — когда задачей художника было не докопаться до истины, а развенчать бесславное прошлое или явить «морок тоталитарного разума». У меня складывалось впечатление, что я провалилась во времени и на дворе какой-нибудь 1989 год — с полыхающим «Огоньком», обществом «Память» и митингами по любому поводу. Авторы «Черновика» так увлеклись запоздалым и давно протухшим антисоветизмом, что создали неудачную «вклейку». Мало кого нынче заинтригуют аллюзии в духе «Убить дракона» (1988).
Мир, именуемый «Кимгим» (опять-таки — в романе он вовсе не связан с политической историей) здесь представляет собой «Россию, которую мы потеряли», да ещё в стим-панковских декорациях. По книге это цивилизация, где не существует нефти, а потому её техническое развитие остановилось на уровне наших «земных» 1880-х. Сценаристы нам подают развёрнутую картину дореволюционной, точнее, безреволюционной (sic!) благости, а куратор сообщает главгерою, что в этой вселенной до сих пор — империя. Пролётки на паровой тяге и чудо-аэропланы. Дамы и господа. Кафешантаны и ресторации. Вся эта лепота будто взята с многоизвестных ретрофутуристических открыток, выпущенных фирмой «Эйнемъ» в 1909 году; на них рисована Москва будущего — на уровне фантазий эпохи ар-нуво. Безусловно — милые, улыбчивые люди, старинные фасоны мебели, шляп, стаканов, очаровательные виды и всё тот же «трёхрублёвый план», но празднично-белого цвета. Создатели фильма транслируют свои вкусы и убеждения, распределяя ад и рай таким вот нехитрым способом.
Наиболее красочен и резок Аркан — мир, для которого наша Земля — «черновичок». Забавно, что книжный Аркан — это социалистическое общество и смахивает на чуть приглаженный СССР 1950-х годов, тогда как в фильме это — евразийский парадиз в манере картин Алексея Беляева-Гинтовта, где высочайшее развитие инфраструктуры соседствует с архаическими культовыми формами, взятыми напрямую в Востока. Фактор шока — везде китайцы. Москва застроена гигантскими пагодами, но полным-полно небоскрёбов, а с высоты, буквально с неба, свисают изумительные конструкции неясного предназначения. Изысканная азиатка в мудрёном кокошнике от дизайнера Кирилла Минцева, театрально прекрасна и столь же утончённо целится в голову противнику. Зубастые кибер-матрёшки — машины-убийцы, взяты, судя по всему, с плаката пражского музея коммунизма. Постмодернистское остроумие на грани фола.
На мой взгляд, категорически не подходящий саундтрек: песни Леонида Агутина как-то хило монтируются с целями и задачами фантастической саги.
Каково же резюме? Несмотря на упрощение, «трёхрублёвый план» и нарочитую политизацию, фильм сохраняет самое главное — атмосферу первоисточника. Чаще мы наблюдаем обратное: при формальном соблюдении «буквы», начисто улетучивается «дух». У Сергея Лукьяненко есть продолжение — собственно, «Чистовик», что позволяет надеяться на вторую серию действа. Уже без пародий на «корявый совок», если можно.
Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»
Трехрублевый план. Почему Сергею Лукьяненко не везет с экранизациями его книг
С ергею Лукьяненко страшно не везет с кинематографом. «Дозоры» при всех своих достоинствах — это, мягко говоря, очень вольное переложение его книг, которые всегда были ближе к шпионским романам, чем к апокалиптическим видениям, а «Азирис Нуна», кажется, благополучно сгинул в какой-то временной петле, и о нем теперь вспоминают разве что как об иллюстрации именно к этому тезису — о том, как фантасту не везет с экранизациями. Лукьяненко давно уже всем рассказывает, что «Черновик» гораздо ближе к первоисточнику, чем фильмы Бекмамбетова, и это правда. Жаль только, что картину это нисколько не спасает.
Кадр из фильма «Черновик»
В идеале, конечно, на этом нужно было остановиться, чтобы остаток книги Кирилл просидел в своей башне, жмурясь на солнце, как Инек Уоллис из «Пересадочной станции» Саймака, и взимая пошлину с путешественников, но Заратустра такого не позволяет, так что вскоре начинается не всегда увлекательная беготня по мирам с покушениями, похищениями и теорией вселенского заговора. Фильм в этом отношении не слишком расходится с книгой: есть там и башня, и Кимгим, и даже собака Кешью. Правда, Кирилл из скромного сотрудника фирмы «Бит и Байт» превратился в гениального гейм-дизайнера, башня от «Алексеевской» переехала к Большому Каменному мосту, а недобрая женщина Наташа, оккупировавшая квартиру, стала строгой блондинкой Ренатой — из-за того, видимо, что играет ее Северия Янушаускайте, певица из сериала «Вавилон — Берлин». Несколько изменилась и любовная линия — Кирилл теперь пытается вернуть свою бывшую девушку, которая забыла его и подпала под мизантропическое обаяние персонажа Цыганова, — но «Черновику» это, пожалуй, даже на пользу.
Какой бы ты параллельный мир ни открыл, какой бы путь развития ни выбрал, в центре Москвы все равно будет выситься Кремль, а в нем гореть окошко, за которым день и ночь думает о народе мудрый усталый человек
Губит фильм другая вольность создателей: если у Лукьяненко в параллельных мирах разной была даже география, то в экранизации рядом с башней всякий раз оказывается Кремль. Вокруг могут ездить коляски на паровой тяге, вкалывать одурманенные зеки или расти пальмы, но кирпичные стены на берегу Москвы-реки продолжают стоять. Идея, в общем, правильная, хотя и грустная — как в анекдоте про рабочего, который хотел сделать коляску, а собирал вместо этого автомат Калашникова. То есть, какой бы ты параллельный мир ни открыл, какой бы путь развития ни выбрал, как бы историю ни переписал, в центре Москвы все равно будет выситься Кремль, а в нем гореть окошко, за которым день и ночь думает о народе мудрый усталый человек. Однако то, как все это выглядит на большом экране, — полная катастрофа. Ничего, кроме стыда и неудобства, такое зрелище не вызывает. Кажется, будто ребенок взял открытки с изображением Кремля и начал разрисовывать их разноцветными фломастерами: тут пририсуем пальмы, здесь — паровые машины, там — китайские пагоды.
Кадр из фильма «Черновик»
Кадр из фильма «Черновик»
При этом в фильме есть отличная графика: смертоносная матрешка-трансформер, странная вода, в которой нужно омыть руки перед переходом, или адские муки функционала, слишком натянувшего поводок своей функции, — все сделано замечательно. Только непонятно зачем. Здорово, конечно, что мы так можем, но это спецэффекты ради самих спецэффектов. Бекмамбетова позвали в Голливуд не из-за того, что у него машины по фасаду гостиницы «Космос» ездили, а потому что он умеет придумывать собственные миры и показывать их зрителям. В общем, силы и средства, потраченные на все эти забавные штуки, которые не слишком важны для сюжета, стоило бы пустить на вдумчивое и кропотливое создание параллельных вселенных, а то получившийся продукт сильно напоминает джакузи в хрущевке.
Кадр из фильма «Черновик»
«Черновик» отчасти спасают актеры: Пересильд, Санько, Ткачук, Цыганов, Васильков, Мерзликин предсказуемо прекрасны, а Никита Волков, сыгравший главную роль, в ближайшие годы, кажется, будет у режиссеров нарасхват — не Данилой же Козловским единым, в самом деле. Многочисленные камео тоже, в общем, удались: в башню приходит с инспекцией Ирина Хакамада, а в ресторане поет Ян Гэ из шоу «Голос». Правда, остается загадкой, как можно не придумать смешную шутку про «Ночной дозор» для Сергея Лукьяненко, встречающего в метро человека, который похож на хлебнувшего святой воды вурдалака.
Несколько сбивает с толку драматургия — некоторых персонажей связывают не совсем понятные взаимоотношения, сюжетные линии внезапно обрываются, а финал вообще открыт нараспашку, — но тут, в общем, все тоже понятно. Во-первых, у книги Лукьяненко есть продолжение, а во-вторых, «Черновик» должен выйти еще как многосерийный телефильм, где многое встанет на свои места. Это, впрочем, не оправдание: монтировать все-таки стоило аккуратнее, а то кинофильм местами выглядит как тизер сериала. Или как черновик — может быть, в другой вселенной все-таки есть чистовик этого фильма — с внятным сценарием, смешными шутками и параллельными мирами, в которых хочется жить.
Очень легкое дыхание. Чем любительская урбанистика отличается от профессиональной
О тчет Greenpeace озаглавлен Living. Moving. Breathing («Жить. Двигаться. Дышать») и посвящен сравнению достоинств и недостатков транспортных систем тринадцати городов Европы, или, на языке международной бюрократии, «устойчивости транспорта» этих городов. Москва заняла в этом рейтинге 12-е место из 13 возможных. Отчет был замечен всеми отечественными информагентствами и подвергнут острой критике со стороны профильных столичных структур.
Москва для меня во всех смыслах родной город: здесь я родился, жил, работал, стал староват. Тем не менее ура-патриотизмом я не страдаю, так что позиции Москвы в любых международных рейтингах я готов воспринимать вполне нейтрально.
Вопрос, однако, в том, что чтение отчета Greenpeace перемежалось у меня с подготовкой кейсов к давно обещанной лекции о любительской урбанистике. С какого-то момента я заметил, что многие, ранее запасенные мною кейсы с глупостями и благоглупостями российского происхождения, меркнут в сравнении с теми, которые обнаруживаются в трудах статусных международных экологов. Дыхание, упомянутое в заголовке отчета, оказалось, я бы сказал, избыточно легким.
Начну по порядку. Первая по тексту отчета таблица содержит сводные рейтинги городов, а также их частные рейтинги по пяти критериям: «общественный транспорт», «безопасность дорожного движения», «качество воздуха», «качество управления мобильностью», «активная мобильность».
Добросовестный рецензент статусного научного журнала обязан в таких случаях проверить, каков вклад тех или иных частных критериев в формирование итогового результата. Делается это обычно посредством вычисления коэффициента ранговой корреляции (т. н. коэффициента Спирмена) между колонками сводного рейтинга и каждого из частных рейтингов. Я не поленился и посчитал; результаты расчета оказались поистине удивительными:
Самый неожиданный результат: корреляция сводного рейтинга с рейтингом качества общественного транспорта оказалась отрицательной! Надо понимать, что эксперты Greenpeace коэффициенты Спирмена не считали и, соответственно, упустили из виду свое фундаментальное научное открытие: в рамках предложенной ими методологии составления рейтингов уровень «устойчивости» транспортной системы того или иного города тем выше, чем хуже в этом городе работает общественный транспорт.
Наибольшая положительная корреляция приходится на показатели «безопасность дорожного движения» и «активная мобильность».
Категория «активная мобильность» проиллюстрирована в отчете впечатляющей фотографией замерзших горожан, едущих на велосипедах по холодной заснеженной городской улице. Полагаю, что спорить с этой извечной мечтой любительской урбанистики бессмысленно.
А вот первый из этих частных критериев на самом деле является чрезвычайно важным и, соответственно, общепринятым в любой транспортной аналитике.
Еще раз вспоминая об обязанностях добросовестного рецензента, начинаю разбираться в применяемом экспертами Greenpeace методе измерения уровня безопасности дорожного движения. Выясняется, что авторы предлагают измерять этот важнейший показатель, исходя из количества аварий с пешеходами и велосипедистами, а также количества погибших пешеходов и велосипедистов в расчете, соответственно, на 10 тысяч пешеходных перемещений или 10 тысяч велосипедных поездок. В зависимости от симпатий/антипатий к Greenpeace этот подход можно считать или новаторским или, скажем так, любительским.
Суть дела в том, что предложенный подход никоим образом не соответствует общепринятым многолетним стандартам, задаваемым авторитетнейшим мировым центром по статистике аварийности, ассоциированным с ОЭСР и Международным транспортным форумом (ITF). Этот центр, называемый, International Traffic Safety Data and Analysis Group (IRTAD), рекомендует исчислять два показателя, каждый из которых исходит из общего числа лиц, погибших в ДТП. Первый из них — социальный риск — соотносит эту печальную цифру с численностью населения, второй — транспортный риск — с численностью парка автомобилей либо с их совокупным годовым пробегом.
Замечу, что в методиках IRTAD нет дискриминации жертв ДТП по видам перемещений: в суммарную статистику входят не только пешеходы и велосипедисты, но также водители и пассажиры транспортных средств. В методиках IRTAD не предусмотрено рассмотрение общего количества аварий; эксперты этой организации справедливо полагают, что эта категория слишком сильно зависит от национальных особенностей учетной политики. В методиках IRTAD тем более не рассматриваются экзотические показатели типа суммарного количества переходных перемещений, измерение которых всегда чревато безразмерным субъективизмом. Поясняю: в хорошую погоду мой сосед ходит на работу пешком, его офис расположен примерно в 5 км от дома, его обычное пешеходное перемещение до станции метро составляет 500 метров, свой автомобиль он паркует во дворе в 50 метрах от подъезда; во всех случаях формальное количество его ежедневных пешеходных перемещений остается неизменным.
Все это я к тому, что наибольшее влияние на сводный рейтинг Greenpeace имеет показатель, валидность которого более чем сомнительна, а статистическая база расчета заведомо ненадежна.
Впрочем, это только присказка, сказка начинается при обращении к еще одной таблице из отчета Greenpeace. Дабы не утомлять читателя множеством цифр, извлеку из нее маленький фрагмент:
Для читателя, хоть как-то знакомого с географией городов, бросается в глаза явная несуразица: с чего это вдруг Париж стал таким маленьким, в 15 раз меньше Лондона и почти в 5 раз меньше скромной норвежской столицы?!
Ответ тривиален: авторы просто перепутали категории, общепринятые что в урбанистике, что в географии городов. Для Парижа они взяли территорию в пределах City, то есть примерно по периметру маршальских бульваров, для британской столицы — территорию в пределах Urban Area, то есть Большого Лондона. Понятно, что в рамках этой экзотической географии все удельные показатели, приведенные к населению или территории, теряют какой-либо физический смысл!
С Москвой эксперты Greenpeace поступили еще веселее: в основу расчета всех удельных показателей они взяли номинальную площадь города, включающую ТиНАО со всеми его лесами и полями. В итоге нашей столице вменили замечательно комфортную плотность населения и отменно скверную плотность остановочных пунктов общественного транспорта.
Понятно, что речь идет не только о названных показателях и не только о Москве: на удельных цифрах, приведенных к населению или территории, базируется расчет большинства параметров, определяющих итоговые результаты рейтинга. За одни только ошибки, допущенные при составлении подобной таблицы, бакалавр урбанистики или географии заработал бы твердую двойку!
В любых аналитических отчетах о состоянии транспортных систем городов виднейшую роль играют данные о Modal Split, то есть о расщеплении общей совокупности передвижений между общественным транспортом, личными автомобилями и немоторизированными способами.
Фото: Maxim Shemetov/Reuters
Судя по всему, московские данные по этому поводу взяты попросту с потолка. В частности, эксперты Greenpeace полагают, что на долю автомобилей в Москве приходится 45% ежедневных перемещений, а на долю всех видов общественного транспорта — 49 процентов. Количество московских ежедневных поездок на общественном транспорте — достоверно известная цифра, которая составляет порядка 18 миллионов. Если пропорции Greenpeace были бы верны, то количество автомобильных поездок составляло бы 16,5 миллионов, то есть примерно 4 поездки в расчете на каждый зарегистрированный в городе автомобиль.
Надо понимать, что московские пробки, увы, имеют место даже при нашей скромной пропорции в 20–22 процента, то есть при 4–5 млн ежедневных автомобильных поездок. Пропорция в 45% для Москвы невозможна чисто физически: в этом случае мы бы навечно стали в одном большом системном заторе!
Квалифицированный исследователь никогда бы не допустил подобной ошибки: ему еще в бакалавриате рассказали о диапазоне физически возможных сочетаний между параметрами Modal Split и LAS. Второй из них (LAS, Land Allocated to Streets) означает процентную долю застроенной городской территории, отведенной под улично-дорожную сеть. Для Москвы LAS ≈ 9%, что примерно в 2–2,5 раза ниже, чем в «городах-конкурентах» из исследования. Так вот, бакалавр (если он не двоечник!) твердо знает максимальный процент автомобильных поездок в суммарной городской мобильности, физически возможный при 9-процентном LAS. Эксперты Greenpeace, увы, не знают! Впрочем, они, похоже не знают даже о существовании параметра LAS как такового; во всяком случае, не упоминают его в тексте отчета.
Я не готов продолжать анализ рассматриваемого текста. Трудно допустить, что «ляпы», обнаруженные мною при весьма беглом просмотре 100-страничного текста, являются здесь единственными.
С учетом отмеченных «достоинств» Greenpeace-рейтинга как-то не хочется выяснять правомерность 12-го места, отведенного Москве; на предложенном авторами уровне доказательности это место могло быть хоть первым, хоть 120-м…
Скромный колумнист «Сноба» не может, разумеется, брать на себя функции внешнего аудитора проектов Greenpeace. Трудно, однако, отделаться от впечатления, что исполнители данного проекта работали по одной из схем, хорошо известных в отечественной практике заказа/исполнения казенных НИР — когда исследование оплачивается только затем, чтобы продемонстрировать работу. Деньги взяли — результат дали. А какой — ну кто же будет разбираться.
